Asataka (earlyhawk) wrote,
Asataka
earlyhawk

Годовщина, да...160 лет. И чо?

... Первый сообщил ему эту весть вольнодумец Перхунов.
- Слышали? - произнес он шепотом, чуть не на цыпочках входя в кабинет.
- Чего слышать! всех глупостей не переслушаешь! - отрезал Струнников совершенно уверенно.
- Волю дают!
- А ты знаешь ли, что я тебя за эти слова к исправнику отправлю, да напишу, чтобы он хорошенько тебя поучил! - пригрозил Федор Васильич, не теряя самообладания.
- Мне что ж... отправляй, пожалуй! Я собственными глазами, два часа тому назад, в "Ведомостях" читал.
- И это соврал. Не мог ты читать, потому что этого нет. А чего нет, так и в "Ведомостях" того не может быть.
- Да говорят же тебе...
- Нет этого... и быть не может - вот тебе и сказ. Я тебя умным человеком считал, а теперь вижу, что ни капельки в тебе ума нет. Не может этого быть, потому ненатурально.
- Напечатано, тебе говорят.
- И напечатано, а я не верю. Коли напечатано, так всему и верить? Всегда были рабы и всегда будут. Это щелкоперы французы выдумали: перметтё-бонжур да коман ву порте ву [Позвольте, здравствуйте, как вы поживаете] - им это позволительно. Бегают, куцые, да лягушатину жрут. А у нас государство основательное, настоящее. У нас, брат, за такие слова и в кутузке посидеть недолго.
Но не прошло и четверти часа, как прикатил Петр Васильич Кутяпин. И он вошел на цыпочках, словно остерегался, чтобы даже шаги его не были услышаны, кому ведать о сем не надлежит.
- Волю... волю дали! - начал он, притаив дыхание.
- Да что вы, взбеленились, что ли? - прикрикнул Струнников, наступая на Кутяпина, так, что тот попятился.
- В газетах... помилуйте!
За Кутяпиным с села прибежали: Корнеич, два брата Бескормицыны, Анна Ивановна Зацепова. Эти не читали в газетах, но тоже слышали.
- Что ж это такое, Федор Васильевич, с нами будет? - приставала госпожа Зацепова.
- Что будет, то и будет - только и всего! Отстаньте, без вас тошно.
Струнников продолжал стоять на своем, но вестникам гибели все-таки удалось настолько его разбудить, что он взволновался.
- Эй, кто там! водки и закусить. Гоните верхового к старику Бурмакину!
Сказать, что Федор Васильич, мол, кланяется и просит газету почитать.
Увы! "оно" было действительно напечатано. Хотя, по-видимому, дело касалось только западных губерний, а все-таки... Однако Струнников и тут не убедился.
- Ну что ж, так и есть! на мое и вышло! - торжествовал он, - там поляки; они бунтовщики, им так и нужно. А мы сидим смирно, властям повинуемся - нас обижать не за что.
- Ладно; надейся! - поддразнивал Перхунов, - ты же все твердил: молчи да не рассуждай! - вот и домолчались.
- А по-моему, за то, что мы болтали да вкривь и вкось рассуждали, - за это нас бог и наказывает!
- За то ли, за другое ли, а теперь дожидайся от губернатора бумаги. Уж не об том будут спрашивать, зачем ты вольный дух распускаешь, а об том, отчего у тебя в уезде его нет. Да из предводителей-то тебя за это - по шапке!
И действительно, не прошло и недели, как Федор Васильич получил официальное приглашение пожаловать в губернию. Вспомнились ему в ту пору его же вещие слова, которыми он некогда напутствовал станового пристава: за хорошими делами вызывать не будут.
Когда он приехал в губернский город, все предводители были уже налицо.
Губернатор (из военных) принял их сдержанно, но учтиво; изложил непременные намерения правительства и изъявил надежду и даже уверенность, что господа предводители поспешат пойти навстречу этим намерениям. Случай для этого представлялся отличный: через месяц должно состояться губернское собрание, на котором и предоставлено будет господам дворянам высказать одушевляющие их чувства.
- А теперь, господа, возвратитесь в свои уезды, - сказал губернатор в заключение, - и подготовьте ваших достойных собратий. Прощайте, господа! Бог да благословит ваши начинания!
- Вы бы, вашество, заступились за нас! - молвил Струнников среди общего молчания.
- Чего-с?
- Попросили бы, вашество, за нас!
- Ах, Федор Васильич, Федор Васильич! - сообразил наконец губернатор, - я сам дворянин, сам помещик - неужто же я не понимаю? Н-н-н-о!
Он поднял указательный палец, развел руками и удалился. Совещание кончилось.
В половине декабря состоялось губернское собрание, которое на этот раз было особенно людно. Даже наш уезд, на что был ленив, и тот почти поголовно поднялся, не исключая и матушки, которая, несмотря на слабеющие силы, отправилась в губернский город, чтобы хоть с хор послушать, как будут "судить" дворян. Она все еще надеялась, что господа дворяне очнутся, что начальство прозреет и что "злодейство" пройдет мимо.
Последовал церемониал открытия собрания. Очередные дела, а в том числе и баллотировку, обработали живо. Через трое суток наступил судный день. Все съехавшиеся были к полудню налицо в зале собрания, так что яблоку было упасть негде. Гул от множества голосов волнами ходил по обширной зале, тот смутный гул, в котором ни одного членораздельного звука различить нельзя.
Из буфета доносились соблазнительные звуки приготовляемой закуски. Наконец из общей толпы выделился почтенный старичок, губернский предводитель, и мерными шагами начал всходить на возвышение, к губернскому столу. В зале мгновенно воцарилась мертвая тишина.
- Господа! я имею предложить на ваше обсуждение очень важное сообщение, - начал губернский предводитель взволнованным голосом, - прикажете прочитать?
- Читайте! читайте!
Предводитель медленно, с расстановкой, прочитал бумагу, в которой присутствующие приглашались к принесению очень важной жертвы и высказывалась надежда, что они и на этот раз, как всегда, явят похвальный пример единодушия и содействия.
- Господа! без прений! - провозгласил председатель собрания, - пусть каждый поступит, как ему бог на сердце положит!
И прослезился.
- Без прений! без прений! - загудело собрание. Предводитель прочитал другую бумагу - то был проект адреса. В нем говорилось о прекрасной заре будущего и о могущественной длани, указывающей на эту зарю. Первую приветствовали с восторгом, перед второю - преклонялись и благоговели. И вдруг кто-то в дальнем углу зала пропел:

Заря утрення взошла,
Собой радость принесла...

- Кто там поет! стыдно-с! - рассердился старичок предводитель и продолжал: - Господа! кому угодно? Милости просим к столу! подписывать!
Все как один снялись с места и устремились вперед, перебегая друг у друга дорогу. Вокруг стола образовалась давка. В каких-нибудь полчаса вопрос был решен. На хорах не ждали такой быстрой развязки, и с некоторыми дамами сделалось дурно.
- Ай да голубчики! в одночасье продали! - раздался с хор чей-то голос.
Но излюбленные люди не обращали внимания ни на что. Они торопливо подписывались и скрывались в буфет, где через несколько минут уже гудела целая толпа и стоял дым коромыслом.
- А какую мне икру зернистую сегодня из Москвы привезли! - хвастался содержатель буфета, - балык! сёмга! словом сказать, отдай все, да и мало!
Действительно, икра оказалась такая, что хоть какое угодно горе за ней забыть было можно. Струнников один целый фунт съел.
Зала опустела. Только немногие старички бродили по опустелому пространству и уныло между собой переговаривались.
- Бежали? - укоризненно говорил один, указывая на буфет, - то-то вот и есть! Водка да закуска - только на это нас и хватает!
- Похоже на то!
- Позвольте! - убеждал другой, - если уж без того нельзя... ну, положим! Пристроили крестьян - надо же и господ пристроить! Неужто ж мы так останемся? Рабам - права, и нам - права!
- Это уж опосля!
- То-то вот "опосля"! Опосля да опосля - смотришь, и так измором изноет!
- Нет, вы мне вот что скажите! - ораторствовал третий. - Слышал я, что вознаграждение дадут... положим! Дадут мне теперича целый ворох бумажек - недолго их напечатать! Что я с ними делать стану? Сесть на них да сидеть, что ли?
- В ломбард положите...
- А ломбард что с ними будет делать?
- Ну, ломбард найдет место.
- Ведь нам теперича в усадьбы свои носа показать нельзя, - беспокоился четвертый, - ну, как я туда явлюсь? ни пан, ни хлоп, ни в городе Иван, ни в селе Селифан. Покуда вверху трут да мнут, а нас "вольные"-то люди в лоск положат! Еще когда-то дело сделается, а они сразу ведь ошалеют!
- Ну, в случае чего и станового позвать можно!
- Дожидайтесь! приедет он к вам! да он их же науськивать будет - вот увидите...
И так далее.
Вечером того же дня в зале собрания состоялся бал. Со всех концов губернии съехались дамы и девицы, так что образовался очаровательный цветник. Съехались и офицеры расквартированной в губернии кавалерийской дивизии; стало быть, и в кавалерах недостатка не было. Туалеты были прелестные, совсем свежие, так что и в столице нестыдно в таких щегольнуть.
Попечительные маменьки рассчитывали на сбыт дочерей, а потому последняя копейка ставилась ребром. На хорах играл бальный оркестр одного из полков; в зале было шумно, весело, точно утром ничего не произошло.
Разумеется, и Струнниковы присутствовали на бале. Александра Гавриловна, все еще замечательно красивая, затмевала всех и заставляла биться сердца.
Но Федор Васильич, по обыкновению, не воздержался от нахальных привычек. Не будучи пьян, он прислонился к одной из колонн и громогласно твердил:
- Рубашку сняли! шкуру содрали!
Ну, раз сказал, другой сказал - можно бы и остепениться, а он куда тебе! заладил одно, да и кричит во всеуслышание, не переставаючи: - Содрали!
На его несчастие, тут же поблизости стоял "имеющий уши да слышит" (должность такая в старину была); стоял, стоял, да и привязался.
- Вы это об ком изволите говорить? - полюбопытствовал он.
Струнников вытаращил глаза, но не струсил. Побежал к губернскому предводителю и пожаловался. Губернский предводитель побежал к губернатору.
- Помилуйте, вашество! - роптал излюбленный человек всей губернии, - мы жертвуем достоянием... на призыв стремимся... Наконец это наша зала, наш бал...
- Успокойтесь! я все устрою! Федор Васильич! прошу вас! тут вкралось какое-нибудь недоразумение!
- Какое недоразумение! Я об заимодавце об одном говорил, что он шкуру с меня содрал, а "он" скандалы мне делает! - солгал Струнников.
Губернатор поманил пальцем "имеющего уши да слышит" и пошептался с ним. Затем последний с минуту как бы колебался и вдруг исчез без остатка.
- Так-то, брат, лучше, вперед умнее будешь! - процедил ему вдогонку Струнников.
Справедливость требует сказать, что Федор Васильич восторжествовал и в высшей инстанции. Неизвестно, не записали ли его за эту проделку в книгу живота, но, во всяком случае, через неделю "имеющий уши да слышит" был переведен в другую губернию, а к нам прислали другого такого же.
Однако мрачные предчувствия помещиков не сбылись. И крестьяне и дворовые точно сговорились вести себя благородно. Возвратившись домой, матушка даже удивилась, что "девки" еще усерднее стараются услуживать ей.
Разумеется, она нашла этому явлению вполне основательное, по ее мнению, толкование.
- Остались у меня всё старые да хворые, - говорила она, - хоть сейчас им волю объяви - куда они пойдут! Повиснут у меня на шее - пои да корми их!
Тем не менее нельзя было отрицать, что черная кошка уже пробежала. Как ни притихли рабы, а все-таки возникали отдельные случаи, которые убеждали, что тишина эта выжидательная...



(С) Пошехонская старина.

Tags: Россия
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 8 comments

Bestjohnleehooker

March 3 2021, 10:10:27 UTC 1 month ago

  • New comment
Салтыков – голова!